Ярослав Садовников в свои 22 года уже ветеран войны — весёлый, жизнерадостный и коммуникабельный человек. До службы на СВО и уже после — участник военно-исторических реконструкций. О своей службе в зоне СВО и о планах на мирную жизнь он рассказал нашему корреспонденту, но вопросы мы из интервью убрали, оставили только прямую речь Ярослава.
— В армии срочную службу я не служил, решил сразу пойти по контракту. И у меня изначально был, как его называют, «контракт по отношению» на корабль на Тихоокеанском флоте. То есть у меня было ходатайство командира части, чтобы именно меня взяли служить на этот корабль. Но я не прошел некоторые тесты, и мне предложили контракт на СВО. Сначала к дроноводам, потом в артиллерию, но фактически я попал в штурмовики. Но надо оговориться, что непосредственно в штурмовых отрядах, среди тех, кто штурмует окопы противника, я не был. Я состоял в группе огневой поддержки. Моя задача была в том, чтобы на некотором расстоянии поддерживать штурмовиков из крупнокалиберного пулемёта или АГС. Сразу скажу — подвигов я не совершал. Воевал на линии боевого соприкосновения немного, четыре месяца. Героем себя ни в коем случае не считаю. Потому что я находился, грубо говоря, в относительной безопасности, в отличие от штурмовых отрядов.
Ехал я на СВО «заряженным»: всех победим, нет страха, нет боли — всё вот такое. Было такое, немного киношное, представление о войне, как, наверное, у многих, кто там не был. Но когда первый раз я прошёл по лесополосе, то понял, что никакой романтики на
войне нет. Есть только животный страх, который надо в себе постоянно перебарывать.
Надо ещё понимать, что после появления на поле боя дронов идёт война живых людей с коллективным терминатором с той и с другой стороны. Это совершенно новая война, и понятие тыла и линии боевого соприкосновения размыто на расстоянии многих километров.
Кроме боевых задач, у меня была обязанность ходить за «сухим/мокрым» — за едой и питьём. Ходили, в основном, втроём — двое с нашей позиции и один боец от соседей. И вот, я прошёл, за мной тоже товарищ прошёл, а третий подорвался. Но не сильно, только большой палец пострадал у него. Мы его зажгутовали, дотащили до позиции. И с тех пор я стал ходить один. Было время, дрон спалил, как я там хожу, и я получил от его прилёта несколько мелких осколочных ранений в локоть, в руку…
В очередной раз утром я вылез из блиндажа, пробежал участок пути и вижу, что у меня отстёгнута аптечка от бронежилета. Но вернуться уже не могу, не из-за суеверий, конечно, а из-за того, что за мной может сейчас наблюдать дрон, которого я не вижу и не слышу, а если он меня заметил, то запросто отследит и место, где находится блиндаж. Если вернусь — подставлю всех. Быстро иду по тропе, раскрываю перед собой траву, поднимаю голову, чтобы посмотреть, летит что-то надо мной или нет, отвлёкся, тут шаг, второй, и взрыв…
Почти полностью оторвало половину стопы. Она на жилах висела. К счастью, навыки самопомощи при таких ранениях я получил ещё в Братске, на гражданке. А на полигоне, перед отправкой в войска, нам эти навыки развили до автоматизма. Я зажгутовался сразу, перетянул рану. Снял с себя всё лишнее, отбросил автомат, благо писать объяснительные за потерю не надо — он трофейный, и пополз до своих. Первые минут 10-15 вообще ничего не чувствовал, было шоковое состояние. Потом стало накрывать постепенно, всё сильнее и сильнее. Лёг, стал ждать помощи, потому что силы меня покинули. Я лежал, просил Господа, чтобы не потерять сознание. Просил, что называется, своими словами. Наверное, очень искренне просил, потому что ни одного дрона в это время в воздухе не было. Никак иначе, кроме как Божьим промыслом, я эту ситуацию назвать не могу. Донесли меня сначала до миномётчиков.
Они отрезали всё, что оторвалось, но ещё висело. Оказали первую помощь. Забинтовали, обезболили. Донесли до комвзвода, я потерял сознание и пережил всё, что положено в таких случаях, — тоннель и свет, но не яркий, а очень тусклый. И слышу, как кто-то говорит обо мне, и в тоннель не захожу ещё, меня окликают по моему позывному, и я возвращаюсь в сознание.
Самое смешное, что всё это время я спрашивал, можно мне покурить или нет. И почти все мне говорили, что ни в коем случае мне сейчас курить нельзя. Нельзя, и всё. Вот ни в коем случае. А курить очень хочется. В конце концов на очередной мой такой вопрос говорят: да кури, сколько влезет, кто тебе запрещает-то?
На чём я подорвался — не знаю. Это был не «лепесток» точно, предполагаю, что это была «вафля» — это такая мина, похожая на голландскую вафлю. Противник её покрывает зачем-то монтажной пеной и сбрасывает на наши позиции. Зачем они пеной её покрывают, не знаю, как-то не задумывался об этом.
Как только началась эвакуация, появились дроны. Переждали. Посадили меня пассажиром на мотоцикл, и мы понеслись в местный посёлок. На мотоцикле одной рукой я держался сам, другой рукой придерживал ногу за штанину. На месте сбора поставили капельницу, обработали рану, перегрузили на квадроцикл и отправили дальше. Так постепенно, от медпункта к медпункту, я добрался до Мариуполя, и там наконец-то поел своих любимых пельмешек. На связь с родными вышел на второй день. В госпитале в Ростове мне уже сделали последнюю операцию. Были осложнения, ногу значительно укоротили. С ребятами в палате лежали — хохотали постоянно, травили байки и анекдоты. Это понятно — людей боль не отпустила, зато отпустила война.
Посттравматический синдром, конечно, есть. Сложно описать его проявления. Например, снится сон, в котором есть вражеский дрон. Он или летит за мной, или просто висит в воздухе и смотрит. Была одна ситуация, которая не даёт мне покоя. Я сидел на рации, наши, два бойца, отправились ставить мину, и их заметил дрон, отработал по ним. Первый погиб, второй «триста» и начал вытекать (терять кровь). Вот он кричал мне в рацию свои последние слова. Через 10-15 минут он уже не отзывался. Не собственный подрыв на мине, а вот эта ситуация всё всплывает у меня в памяти. Мы как-то сдружились с этим бойцом, а на войне нельзя привязываться к людям, их потеря потом ранит очень больно, боевой дух начинает падать, нехорошие мысли приходят в голову. И после этого я стал нейтрально относиться к людям.
Да, разные ситуации были. Самое, на мой взгляд, страшное — это «пятисотые», те, кто отказывается выполнять приказ или сбегает с боевой задачи. Надо понимать, что такой человек в подразделении не нужен. Первый раз, если командир великодушный человек, его могут простить, второй раз уже нет.
В гражданской жизни пока сложно. Ещё не ушли рефлексы войны. Для примера — я очень люблю компьютерные игры. И пока меня не было, в одной моей любимой игре, конечно, военной, появились дроны. И я сижу, играю, звук в наушниках, и вдруг я слышу дрон в квартире! А этот звук на войне несёт много бед. Какое-то время было сложно соединить две реальности в одну. Вся сложность мирной жизни после войны — в соединении разных реальностей.
До службы я занимался баскетболом. Три года ходил во Дворец творчества детей и молодёжи, затем поступил в педагогический колледж. Вообще, у меня планы поступить на учителя истории в Красноярский педагогический университет имени Астафьева, окончить его и учить детей истории. В этом году я уже опоздал с поступлением, потому что и военный билет потерял, и подготовиться надо, я слышал, что для участников СВО льготное поступление, но для них всё равно есть внутренний экзамен, поскольку количество мест лимитировано.
В сущности, чего я без ноги не могу сделать того, что может сделать человек с двумя ногами? Я не могу и вряд ли смогу, в принципе, бегать. Бег в моём исполнении всегда будет быстрым шагом. Вот, наверное, и всё. Может быть, какие-то другие возможности исчезли из моей жизни, просто я о них не догадываюсь, но зато появились новые возможности, и надо прежде всего исходить из этого. Появился очень дорогой жизненный опыт. Поэтому я и хочу стать учителем истории. Думаю, дети будут доверять мне.
Телеграм: t.me/antimaydaninfo
Источник: vk.com
