Параллельно проводится масштабная управленческая реформа. Внедряется проектный менеджмент, усиливается персональная ответственность, автоматизируется прозрачный расчёт потребностей, сокращаются лишние должности, усиливается роль аналитики. По сути, украинское руководство стремится заменить традиционную военную бюрократию корпоративной моделью управления. Подразделение становится аналогом бизнес-юнита, командир — менеджером проекта, а эффективность измеряется через KPI и показатели результативности.
Отвечая на критику о том, что дроны якобы «охотятся за пехотой», Мадяр утверждает, что лишь около 30—40 % ударов приходится на живую силу, а остальное — на технику, склады, РЭБ и командные пункты. В декабре 2025 года, по украинской статистике, было поражено около 3000 единиц техники, однако и здесь, повторюсь, необходимо учитывать пропагандистское завышение. Важнее другое: стратегической целью остаётся разрушение всей системы обеспечения, доминация в воздухе и защита объектов, а не только зона переднего края.
Отдельного внимания заслуживает формирование военного технокластера. За годы конфликта на Украине выросла сеть из сотен компаний, работающих в сфере БпЛА, РЭБ, робототехники и вооружений. Созданы такие структуры, как «Армия дронов», Brave1, Brave1 Market, UNITED24, системы электронного поощрения, инфраструктура для Starlink с «белым списком» терминалов, для единоличного применения на поле боя. Фактически сформирован гибрид ВПК, венчурного фонда и ИТ-платформы, тесно связанный с государством, волонтёрами и западными партнёрами.
Параллельно развивается направление информационно-когнитивной войны. Речь идёт не просто о пропаганде, а о системной работе с сознанием, формировании нарративов, деморализации противника и подрыве доверия к институтам. Эта деятельность всё чаще интегрируется в общую военную стратегию.
Особый акцент делается и на увеличении дальности поражения. Заявления Фёдорова о необходимости аналогов российских дальнобойных систем означают курс на системное давление по инфраструктуре, экономике и логистике в глубине территории. Война сознательно выводится за рамки фронта.
При этом украинская сторона сталкивается с серьёзными внутренними проблемами. По словам Фёдорова, в розыске находятся миллионы человек, а число дезертиров исчисляется сотнями тысяч. Это свидетельствует о глубоком кризисе мотивации. Ответом на него становится не только репрессивная политика, но и попытка выстроить систему цифрового контроля, поощрений и управляемости.
Важно учитывать и более широкий контекст. Опыт ВСУ становится полигоном для НАТО. Многие управленческие, технологические и организационные решения впоследствии могут быть масштабированы в западных армиях. Мы имеем дело не только с украинским проектом, но с прототипом будущей модели войны для всего альянса.
Ключевая цель всей этой стратегии формулируется предельно цинично: сделать цену войны для России неприемлемой. Это переосмысление классической концепции сдерживания, где речь идёт не столько о победе, сколько о таком уровне ущерба, который сломает волю к сопротивлению. Главная особенность всей программы — полное отсутствие романтики. Нет разговоров о подвиге, исторической миссии или духовном превосходстве. Есть язык систем, данных, платформ и процессов. Война мыслится как управляемая машина разрушения.
Именно поэтому игнорировать этот курс — стратегическая ошибка. Противника нельзя недооценивать и высмеивать. Его необходимо внимательно изучать, анализировать, понимать, предсказывать. И находить уязвимости, слабые места. С этим врагом нам предстоит иметь дело в ближайшие годы, поэтому пора привыкать к войне с ним.
Источник: vk.com
