"... Боевая кутерьма, конечно, запоминается надолго, хотя, когда выходов становится много, начинаешь не столько путать события, сколько они сами перемешиваются друг с другом, будто в один длинный, нескончаемый бой. Запоминается же, скорее, необычность или непохожесть коллектива от других подразделений. Именно это Седой и оставил в своей памяти навсегда о времени службы в гаубичном самоходном артиллерийском дивизионе в первой батарее лейтенанта Кости Котова. Подразделение Кота было очень своеобразным именно пестротой личного состава, где в каждом экипаже-расчёте выполняли общую боевую работу бывший милиционер, вчерашний вор-рецидивист, аспирант-серпентолог и разжалованный в рядовые бывший украинский прапорщик пограничник. Надо отметить, что бывших представителей блатного мира в компании Кота было больше всего. Практически в каждом из шести экипажей по одному, плюс водитель подсобного «Урала» Коля-Коля и сам командир батареи, который во времена студенческой юности поддался искушению нездоровой романтикой и загремел на нары на очень много лет.
Звонок на свободу для Кости прозвенел одновременно с референдумом за независимость Донбасса от украинских националистов и бандеровского отребья. Он не выбирал между сторонами и быстро определился с местом в артиллерии, тем более, что сразу подвернулось предложение поехать в ближнюю Россию и пройти краткосрочные курсы младших артиллерийских командиров.
К апрелю шестнадцатого Кот заслуженно считался легендой уже Гвардейской Первой Славянской и настоящей грозой укропов, которые там у себя злобно называли его «Кот-палач». Сколько свидомых хохлов легло навсегда под ударами стволов его батареи, посчитать к тому времени было невозможно, но слава Котова уже разлетелась далеко за позициями бригады так, что ему и в самой Славянской многое прощалось и сходило с рук. Победителей не судят, а все бойцы его команды были именно победителями, что он не один раз подчёркивал, когда сам получал награды и когда подписывал представления особо отличившимся.
Что характерно, ни на огневой позиции, ни в дни отдыха в пунктах постоянной дислокации в столь пёстром коллективе никогда не было даже намёка на разделение между бывшими заключёнными и контингентом законопослушных граждан. Седой так и не услышал ни разу, ни от одного сидельца, ни единого слова по фене. Браниться срамными словами, в общепринятом порядке, никто не запрещал. Крепкое словечко присутствует в любой армии мира. Возможно, существуют какие-то свои национальные традиции, но русский мат особенный и он, как ничто иное, облегчает общение и взаимопонимание в армейском коллективе, ускоряет осознание смыслового посыла любой команды от старших к подчинённым, как ничто обостряет юмористический подвох в мужских байках и анекдотах. Вообще, русская неизящная словесность обладает недюжинным энергетическим ресурсом. Что же касается блатного жаргона, то у него совсем иная подоплёка и, в первую очередь, для понимания сути беседы исключительно между своими и, зачастую, не для посторонних «фраерских» ушей. В армейском же коллективе такое недопустимо уже только потому, что понятия в нём не могут носить камерно-казематный оттенок. Тут все равны и по «мастям» никто никого не метит, а, если уж и есть принципы, то они присущи другому братству мужчин – боевому.
Что подвигло самого Костю, его бывших сокамерников и прочих «положенцев», не задумываясь, взять в руки оружие, сесть за рычаги самоходок, встать на посту заряжающих, взять на себя ответственность командиров орудий и целых батарей, когда, казалось бы, вся их прежняя жизнь была посвящена воровству, разбоям и прочим безобразиям, которые никак не предполагали каждодневного труда, усердия и риска для жизни ради простого народа, стариков, женщин и детей, оставшихся за их спинами в разрушенных городах и селениях Донбасса?
Деньги? Неправда, если учесть, что месячное довольствие солдатам выплачивалось ровно на курево и заканчивалось уже через пару-тройку дней после жалования.
Возможность в общей суматохе боевых действий погреть руки на мародёрстве в заброшенных хатах? Это даже по блатным понятиям называлось «западлом».
Неприкаянность по жизни вне заключения? И это сомнительно, так как возвращение за решётку не было связано с риском для жизни, которая на войне может подойти к концу неожиданно и даже незаметно.
Неужели патриотический порыв, как отчаянное желание отомстить за безвинно убитых мирных граждан и дать по зубам орущим гитлеровские лозунги неонацистам, искренне порвать тех, кто посмел глумиться над памятью их дедов и прадедов, когда-то отстоявших страну от коричневой чумы фашизма?
Ещё в 2015 в батарее Лёши Фирсова служил молодой паренёк Дима Крым. Он родился в тюрьме и практически всю свою юность и раннюю молодость провёл за решёткой. Дима не знал своего деда и даже не ведал о роли своих давних предков в истории ещё Советской Украины. Маму с папой видел давно в раннем детстве, пока они окончательно не исчезли в лабиринте тюрем и лагерей, а потом и вообще стёрлись из памяти. Весной 2014 перевели его из «малолетки» во взрослую зону в Николаеве, когда туда как раз пришли бойцы «Правого сектора». Предложение от них поступило понятное, как три копейки. Они предоставили заключённым право выбора – или сидите дальше, или свобода под чёрно-красным знаменем и свастикой на шевроне. Крым, недолго думая, вышел из строя и согласился идти на Донбасс убивать «сепаратистов». Согласился…А ночью сорвал шевроны, прихватил у пьяного часового ещё один автомат с патронами и был таков…На позиции ополченцев вышел пешком через пару недель скитаний и сразу попросился в армию ДНР. Когда его спрашивали, что его подтолкнуло к такому решению, то отвечал незамысловато: «А мне с фашистами не по пути».
Дима никогда не учился в нормальной школе. Вся жизнь была посвящена воровству и отсидкам. У него не было для примера героического деда-фронтовика. В девяностые и нулевые даже украинское телевидение всё меньше говорило о подвиге советского воина, чаще отдавая предпочтение «героической» войне бандеровцев против собственного народа. Так что же его подтолкнуло к тому шагу, который он задумал ещё тогда, когда якобы согласился служить откровенным нацистам? Неужели генетическая память настолько сильна, что даже без лишней пропаганды даёт о себе знать по кровеносным артериям через поколения и на свете появляется истинный новый патриот?
Уже позже, когда Седой стал в батарее своим и окончательно влился в боевую семью, именно последний посыл о патриотическом порыве стал для него откровением. Да, именно так, а не иначе. Истинный, не показной, не декоративно-театральный с крикливыми лозунгами на шумных демонстрациях, а именно немой, но искренний, со скрипом в зубах, с играющими от ненависти желваками, стиснутыми до белизны кулаками и ярой ненавистью в глазах. Они действительно воевали за жён, которых у них не было, за детей, которых они никогда не нянчили, за чужих матерей и отцов, потому что многие выросли в детских домах и колониях. Для них всё, что осталось позади, называлось одним ёмким и простым словом – Родина, а те, кто стоял рядом, были братьями. Братьями по оружию. Тут рамсы не попутаешь, все в одной упряжке..."
Источник: vk.com
