«Каждую неделю хожу в свою сгоревшую хату, посижу, поплачу». 88-летняя пенсионерка осталась без дома после украинских бомбардировок. Репортаж

 

НОВОРОССИЯ


Донецк, Краматорск, Крым, Луганск, Мариуполь, Новости ДНР, Новости ЛНР, Новости Новороссии, Приднестровье, Славянск, Широкино,

ОПОЛЧЕНИЕ НОВОРОССИИ


Сводки от ополчения Новороссии, Алексей Мозговой, Ополченец Гиви , Ополченец Моторола, Светлодарская дуга, Сводки Басурина,

ЛЮДИ


Адекватные политики запада, Игорь Стрелков,

СОБЫТИЯ


Бои за донецкий аэропорт, Дебальцевский котел, Константиновка, Марьинка, Отставка и арест А. Пургина, Переговоры в Минске, Расстрел автобуса под Волновахой, Стрельба в Мукачево,

ОРГАНИЗАЦИИ


Антимайдан,

УКРАИНА


Автокефалия украинской православной церкви , Геническ, Днепропетровск, Запорожье, Киев, Киевская хунта, Комитет спасения украины, Николаев, Одесса, Подкарпатская русь, Правый сектор, Убийство Бабченко, Украина, Харьков,

ДНР


Гибель Александра Захарченко
Горловка
Дебальцево
Ясиноватая

В МИРЕ


Новости Белоруссии




Война на Украине
 


2019-07-07 21:24


Новости Новороссии, Антимайдан, Антимайдан Украина, Новости Донецка и Макеевки сегодня 2018,

Она могла бы вести тихую жизнь пожилого человека с окраины Донецка: растить правнуков, неспешно копаться в огороде, слушать (именно так) телевизор.

Но, по воле злого рока (и Украины), её жизнь стала адом – она живёт в руинах чужого дома и прячется от обстрелов в углу старого дивана, укрывшись подушкой с дырками. Разрушенные потолки, голые треснувшие стены, холодильник с отвалившейся дверкой, туалет на улице, маленькая лампа, тускло освещающая неприветливый тёмный коридор – Валентина Павловна слепа, и не может в деталях рассмотреть окружающую её обстановку.

Вместе с волонтёром Андреем Лысенко мы приехали на западную окраину Донецка. Посёлок Трудовские вновь не выходит из военных сводок, стреляют здесь каждый день, чаще всего, рано утром и с наступлением темноты.

— А теперь вот повадились каждый день в два часа дня стрелять, как два на часах, так и бьют, - говорит нам Ирина, местная жительница, которая водит нас по домам самых нуждающихся людей.

Впрочем, не нуждающихся в посёлке нет – война пришла в каждую здешнюю семью, убив и ранив родных, развалив семьи и дома, лишив имущества. Поэтому нуждаются тут все – просто кто-то находит в себе смелость заявить об этом вслух, кто-то нет, молча переживая тяготы и лишения.

Мы идём по утопающей в зелени улице Энергетической. Не будучи местными жителями, разобраться, где тут и что сложно: вместо асфальтированных дорог, как на других улицах посёлка, здесь тропинки, спрятавшиеся в зарослях высокой травы, кустарника и деревьев.

— Тётя Валя, вы теперь тут живёте? Здравствуйте! Уже год вас не видела! - Ирина замечает стоящую у ворот одного из домов старушку.

Над поржавевшей калиткой, иссеченной осколками снарядов, видна голова в зелёном платке. Издали кажется, что старушка внимательно всматривается в нас. Но нет. Скорее – вслушивается, пытаясь на слух определить, кто же это к ней пришёл и зачем. У 88-летней Валентины Павловны вторая группа инвалидности, она не видит с детства. В течение жизни ей пытались делать операции, лечить, но, увы - это не дало результата. Она едва различает какие-то контуры и пятна вместо фигур людей, ходит, прокладывая себе дорогу палочкой.

Валентина Павловна хорошо помнит ту войну, а когда началась эта, вместе с семьёй долгими неделями скрывалась в бомбоубежищах, когда украинская армия день и ночь обстреливала Трудовские из РСЗО и артиллерии, когда уничтожались дома, а мирные жители гибли, не успевая добежать до укрытия.

— Валерик сначала в один подвал нас повёз, потом в другой, на другой шахте. А потом говорит: «Так, хватит, мама, уезжаем в Россию». У него тогда была машина, он схватил нас всех в охапку, и отвёз в Белгород, к моей двоюродной сестре, - рассказывает она.

Валерик – так ласково старушка называет своего сына. Некоторое время семья прожила в российском Белгороде. Почему уехали, Валентина Павловна точно объяснить не может. Говорит лишь только: «А это невестки захотели. Говорят: «Мам, будем умирать, но на своей родине!». Я их до сих пор ругаю. Зачем они меня сюда притянули, меня же не выгнали».

— А их выгнали? - уточняю я.

Валентина Павловна, похоже, не хочет отвечать на этот вопрос, и только невнятно машет рукой куда-то в сторону. Соседка Ольга, с которой нам довелось поговорить после, рассказывает, что родственники «указали семье на калитку». Семью Валентины Павловны мы не застали, поэтому уточнять, что же произошло в Белгороде, не стали. Да и не важно это уже, это – прошлое. А по возвращению в Донецк, Валентину Павловну ждало большое горе, которое она переживает до сих пор.

— Только мы приехали, как на следующий день наш дом сгорел, - начинает плакать старушка. – Прямо как поробыв кто (на украинском языке «поробыв» означает «наколдовал» - Л.Р.). Вот сегодня приехали, а на завтра дома нет! Теперь каждую неделю хожу в свою хату сгоревшую, посижу там, поплачу, да и вертаюсь сюда. Только вчера вот была, дети отвели меня.

В один день Валентина Павловна лишилась всего имущества, нажитого за долгие годы жизни, и крыши над головой…

Она приглашает зайти нас в свой новый чужой дом. У входа справа в специальном отсеке лежит уголь. Отмечаю про себя, что, наверное, зимой это удобно – не надо регулярно выходить во двор и набирать уголь в снег и мороз. Но дышать угольной пылью летом…

— Уголь мне привозят, - говорит Валентина Павловна. Мы идём очень медленно, она опирается рукой о стену тёмного коридора, прокладывая себе путь палочкой.

— Плачу за две тонны 800 рублей, - продолжает старушка. – А у меня муж на шахте Челюскинцев 36 лет проработал! Миша очень хороший был! Умер ещё до войны, 72 года ему было. Знакомые как сойдутся, всё говорят: «Вот был бы Миша жив, он бы добился, ходил бы везде, ты бы так не жила». А я что сама теперь могу?

Дом поврежден войной – пластиковое окно разбито, в ванной комнате на полу остатки осыпавшегося потолка, голые стены, разбитая стиральная машинка. Потолки нарушены во всём жилище, то и дело, то здесь, то там, видны проплешины из дранки. Такая же обстановка в комнатах.

— Когда у нас дом сгорел, хозяйка этой квартиры, Жанна – она воспитательницей в детском саду работала, сказала моему Валерику: «Пусть бабушка Валя живёт, сколько нужно».

— А сама Жанна где? – уточняю я.

— А сама она живёт на Петровке, у неё вроде там квартира какая-то. Но сюда она меня пустила и разрешила пожить. А Валерик снял одну комнату неподалёку отсюда.

Когда старушка пришла в этот дом, здесь были только голые стены. Соседи снесли ей всё, что есть в комнате сейчас – старый телевизор, холодильник, диван, подушки, сервант.

— Мне даже платье дали! – говорит она. – У меня ведь совсем ничего не осталось, всё сгорело дотла… Холодильник гудит, правда, как трактор, но ничего, хоть такой есть. А у меня дома было два холодильника – один совсем новый, а один старый. Ну а сейчас вот такой.

Валентина Павловна показывает рукой в сторону старого «Донбасса», отваливающаяся дверца которого подпёрта палкой с намотанными для крепости тряпками.

По телевизору идёт всего одна программа, но бабушка рада и этому – хоть что-то, лучше, чем ничего. Телевизор она, правда, не смотрит, а слушает.

— Печка вот только сильно дымит. Всю зиму в дыму я просидела! Топлю на кухне, а дым в комнату идёт.

— Долго вы здесь уже живёте?

— В сентябре вот год будет.

— Бабушка Валя, вы же ничего не видите. Как вы есть себе готовите?

— А невестки ко мне приходят, еду приносят или у меня готовят. Регулярно приходят, они же тут рядом живут. Я голодная не бываю.

Валентина Павловна одета в чистое платье, передник, косынку. Она не выглядит худой, значит, родственники за ней действительно присматривают и ухаживают.

Я замечаю, что в квартире нет туалета.

— Бабушка Валя, ну простите, пожалуйста, за нескромный вопрос, а где у вас туалет?

— Дык на улице, миленькая моя. Туда и хожу – на улицу.

— И зимой?

— Ну а как ещё?

Должно быть, это душераздирающее зрелище. Нужником на улице никого не удивить, такое явление до сих пор есть и в России, и на Украине. Но одно дело, когда им пользуются относительно здоровые люди, и совсем другое – когда незрячая старушка, прокладывающая себе дорогу палочкой, под свист пуль и разрывы снарядов. Самое ужасное в этой истории то, что этот дом – единственная крыша над головой для Валентины Павловны. Не было бы его, куда бы она пошла?

— Бабушка Валя, а комнату в общежитии вам предлагали? Вы обращались за этим куда-нибудь?

— Насчёт хаты сын меня везде водил, говорят: «Живите, пока живёте тут. Мы вам комнату дадим, когда подойдёт очередь». Я вот только сегодня Валерику говорила: «Что будем делать?». Он говорит: «Мама, тебе же сказали. Что туда ходить без толку? Живи пока тут». Я и живу. Но всё равно, опасаюсь, вдруг попросят уйти отсюда? Ведь это-то чужое. Вдруг хозяйка, Жанна, сюда вернётся? И куда я тогда пойду?

— А сам сын ваш где? Почему к себе не заберёт вас? – задаю я вопрос, который уже некоторое время мучает меня.

— Ой, миленькая моя! Так куда же ему забирать? Он сам снял однокомнатную квартиру рядом здесь, и живут там вшестером!

— Шесть человек в одной комнате?

— Ну да! Куда же ему ещё меня туда брать? Он приходит ко мне каждый день почти, невестки приходят. Я на них не обижаюсь, дети у меня хорошие. Им самим трудно очень. Валерик сам небогатый, устроился вот на работу, а там не заплатили, обманули. Снова устроился – снова не заплатили. Очень тяжело сейчас с работой. Невестка в пекарне работает, булочки мне приносит мягкие каждый день. Я на них не обижаюсь, они помогают мне, как могут.

Страшная правда, без прикрас, о жизни нынешнего Донбасса: работы мало, работодатели, пользуясь стремлением людей заработать хоть какую-то копейку, нанимают их на работу, после, использовав их труд, кидают. К счастью, так не везде, есть и честные люди, исправно оплачивающие работу наёмного персонала. Но есть и мошенники. Мизерные зарплаты, которые могут и не выплатить, высокие цены, разбитые дома, которые крайне медленно восстанавливают (или не восстанавливают вовсе), и постоянные обстрелы, которым не видно конца.

— А если бы вот прямо завтра вам дали комнату в общежитии, вы бы туда пошли?

— Не знаю, миленькая. Если бы всем нам дали, может быть. А так кто там за мной ухаживать будет, кормить, стирать? Я же беспомощная… Да и смолоду я здесь живу, как только замуж вышла, так и живу. Не знаю.

Соседка Ольга, с которой я говорила о судьбе Валентины Павловны, говорит, что неподалёку есть дом, в одной половине которого живёт хорошая семья, а вторая половина пустует. «Там и огород большой есть, можно трактор было бы нанять, вспахать, и что-то садить. И соседи хорошие. Сделали бы ремонт и жили там, так это бы ваше уже было! Но нужно ходить, оббивать пороги в кабинетах, просить, добиваться, а это всё очень долго, тяжело, нервно», - говорит она.

Возможно, это могло бы стать светом в конце тоннеля для этой семьи. Но для этого им придётся затратить неимоверное количество сил – нынешняя донецкая бюрократия куда как суровее и непробиваемее даже бывшей украинской. И чего-то «добиться» от неё – задача трудновыполнимая.

Вдали слышится мощный «бах» - увы, естественный звуковой фон нынешней жизни посёлка.

— Бабушка Валя, а от обстрелов вы где прячетесь?

— Да вот тут, миленькая, и сижу. Забьюсь в уголок дивана, накроюсь подушкой, перекрещусь обязательно, и сижу. А куда мне бежать? И зачем? Вот Валерик мне говорит: «Мама, живи тут сколько нужно». И Жанна, хозяйка, тоже так говорит мне. А что жить, миленькая? Что жить?

В её голосе тоска и безысходность. Война превратила жизнь донецких стариков в ад. Обстрелами уничтожаются их дома и имущество, нажитое в течение долгой жизни. Они отчётливо понимают, что уже ничего нового себе не приобретут. Они зависимы от детей (и благо, когда дети о них заботятся, а не бросают самих, уезжая в лучшую жизнь), соседей, неравнодушных людей и равнодушного государства. Они живут в полуразрушенных чужих домах и плачут на руинах своих. Они были детьми той, прошедшей, войны. Спустя 70 лет они стали беспомощными «детьми» новой войны.


Источник: antifashist.com